[де:КОНСТРУКТОР] Терра-Прайм (СИ) - Лиманский Александр

Шнурок семенил за мной, цокая когтями по кафелю и с подозрением косясь на мойщицу, которая за стеклом перегородки орудовала шлангом с горячей водой и совершенно не обращала внимания на динозавра. Видимо, раздатчица предупредила. Или мойщице было настолько всё равно, что троодон не дотягивал до порога её внимания.

Мы двинулись в казарму. По коридорам тянуло сквозняком, лампы мерцали в привычном ритме, и где-то далеко, за несколькими слоями бетона, глухо рокотал дизельный генератор, качавший энергию в артерии базы.

Казарма встретила темнотой и храпом.

Дежурное освещение, тусклые синие полоски вдоль плинтуса, давало ровно столько света, чтобы не вписаться лбом в двухъярусную койку и не наступить на чью-нибудь руку, свесившуюся с нижнего яруса. Воздух был тяжёлым, настоявшимся за ночь, спрессованным из дыхания двадцати с лишним аватаров, каждый из которых генерировал тепло, пот и углекислый газ с эффективностью, на которую стандартная вентиляция казармы не была рассчитана.

Я добрался до своей койки, ориентируясь больше по памяти, чем по зрению. Нижний ярус, третий от стены, рядом со стояком отопления, который не грел, но тихо гудел, создавая фоновый шум, к которому привыкаешь через полчаса и перестаёшь замечать.

Сел на матрас. Пружины жалобно крякнули под весом «Трактора», и я машинально подумал, что ещё пару таких посадок, и койка сложится, как карточный домик.

Шнурок запрыгнул следом. Покрутился на месте, утаптывая невидимое гнездо в складках тонкого одеяла, и свернулся клубком в ногах, обмотав себя хвостом и уложив морду на его кончик. Янтарные глаза мигнули раз, другой, и закрылись. Через десять секунд он уже спал, ровно и глубоко, с той мгновенной способностью к отключению, которой обладают маленькие дети и животные, не отягощённые мыслями о завтрашнем дне.

Я завидовал. Мне до такого состояния было далеко.

Но тело «Трактора» умело решать проблемы, которые мозг решать отказывался. Я перевёл аватар в спящий режим, активировав протокол энергосбережения, и почувствовал, как по телу прошла волна расслабления, густая, тёплая, размывающая границы между мышцами и сухожилиями.

Сервоприводы перешли в пассивное состояние. Нейрочип снизил обороты, приглушив поток внешних данных до минимума. «Сейсмическая Поступь» перешла в дежурный режим, в котором сканировала вибрации с пониженной чувствительностью, готовая разбудить меня, если что-нибудь тяжелее ста килограммов решит подкрасться.

Потолок казармы с его трещинами и пятнами влаги поплыл перед глазами, размываясь, теряя контуры. Мысли, которые крутились в голове весь день, мысли о Сашке, о «Востоке-5», о «Семье», о Грише, о Еве, о завтрашнем рейде, замедлились, стали тягучими, как «Болотная» из графина, и одна за другой провалились в темноту, на дно которой я падал медленно, долго, и последнее, что помнил, это мерное тиканье отопительного стояка и тёплая тяжесть Шнурка у ног.

Сирена подъёма вошла в сон, как нож в масло.

Резкий, пронзительный вой, от которого каждый нерв аватара натянулся, как струна, а нейрочип мгновенно перешёл из дежурного режима в боевой, врубив все системы разом. Я распахнул глаза, рефлекторно сжав кулаки и приподнявшись на локтях, прежде чем мозг успел обработать информацию и выдать вердикт: не тревога, а подъём.

Вокруг заскрипели койки. Захрустели суставы. Загудели сервоприводы, просыпающиеся вместе с операторами. Кто-то выматерился сиплым спросонья голосом. Кто-то уронил ботинок с грохотом, прокатившимся по казарме как эхо далёкого взрыва. Кто-то продолжал храпеть, потому что на второй контракт подряд сирена подъёма перестаёт быть раздражителем и превращается в часть белого шума.

Я сел. Размял шею, повернув голову вправо, влево, дождавшись хруста, который означал, что шейные сервоприводы «Трактора» встали в рабочее положение. Согнул и разогнул пальцы обеих рук, проверяя отклик. Левая работала штатно. Правая, починенная Алисой, отзывалась с лёгким запаздыванием в мизинце и безымянном, но в пределах допуска. Терпимо. Чип прижился. Изоленту можно срывать, что я с успехом и проделал.

Шнурок тоже проснулся. Он лежал в ногах, разметав хвост по одеялу, и зевал с той основательностью, с которой зевают только хищники, раскрывая пасть так широко, что казалось, голова откидывается на петлях. Мелкие зубы блеснули в тусклом свете дежурного освещения, язык свернулся трубочкой, и из горла вырвался протяжный звук, нечто среднее между писком и потягушками, который у кошки был бы мурлыканьем, а у троодона был… ну, чем-то.

Он встряхнулся, расправил загривковые перья и посмотрел на меня с тем выражением деловитой готовности, которое появляется у собак утром и означает: «Я встал, я бодр, я готов к подвигам. Где еда?»

— Сейчас, — сказал я ему. — Умоюсь и пойдём.

Умывание для аватара было скорее ритуалом, чем необходимостью. Синтетическая кожа не потела в привычном смысле, не засаливалась и не покрывалась плёнкой, которую нужно смывать. Точнее делала это крайне редко.

Но привычка есть привычка. Я дошёл до общего санузла, плеснул водой в лицо, протёр визоры, прошёлся мокрыми пальцами по скулам и подбородку аватара, ощущая под подушечками гладкую, чуть прохладную поверхность синтетики.

Молодое лицо в зеркале смотрело на меня молодыми глазами, и каждый раз при взгляде в отражение я ловил эту секунду несовпадения, долю мгновения, когда мозг пятидесятипятилетнего мужчины не мог привыкнуть к физиономии двадцатилетнего.

Ладно. Проехали. Завтрак.

Столовая утром работала на полных оборотах, и разница с вечером была примерно такой же, как разница между ручьём и горной рекой. Очередь тянулась от раздачи до самого входа, состоя из двух десятков аватаров различной степени помятости, которые двигались к стойке с целеустремлённостью леммингов, идущих к обрыву.

Гул голосов, лязг подносов, стук ложек, скрежет лавок по полу и поверх всего голос из динамика под потолком, который монотонно зачитывал распорядок дня таким тоном, каким обычно объявляют о задержке рейса в аэропорту.

Я взял два подноса. Раздатчица была другая, помоложе, в относительно чистом халате, и при виде Шнурка она побледнела, открыла рот, закрыла рот и молча пробила двойной тариф, так и не произнеся ни слова. Прогресс. Вчерашняя хотя бы прокомментировала. Эта просто капитулировала.

Я развернулся от раздачи с двумя подносами в руках и осмотрел зал. Народу много, свободных мест мало, и большинство из них были свободны по причине, которую я определил бы как «зона отчуждения»: мокрая лавка, лужа под столом, сломанная ножка. Стандартный быт казарменной столовой, где мебель изнашивается быстрее, чем её чинят.

В дальнем углу, за столом у стены, сидел Гризли.

Его было трудно не заметить. Штурмовой аватар возвышался над соседями, как башня над застройкой, и даже в сидячем положении его плечи в дорогой тактической разгрузке были шире, чем у стоящих рядом «Спринтов». Он ел неторопливо, основательно, с тем спокойным аппетитом человека, который давно примирился с качеством местной кухни и компенсировал его количеством.

Рядом с ним, на той же лавке, сидел парень, которого я раньше не видел. Молодой, подвижный, в лёгком развед-авике, который смотрелся рядом с Гризли, как гоночный мотоцикл рядом с карьерным самосвалом.

То что он разведчик, я определил по силуэту. Узкие плечи, длинные конечности, минимум навесного оборудования. Аватар, построенный для скорости, а не для лобового столкновения. На предплечье татуировка, семёрка в круге, нанесённая грубо, явно не в салоне, а полевой иглой с тушью из подручных средств. Волосы коротко стрижены, лицо острое, подвижное, с быстрыми глазами, которые успевали сканировать помещение, не прекращая жевать.

Я подошёл. Поставил подносы на стол, один перед собой, второй опустил на пол для Шнурка. Троодон тут же нырнул под стол и принялся за завтрак с энтузиазмом, который вчерашний ужин не уменьшил ни на грамм.

Гризли поднял глаза от тарелки. Кивнул, коротко, по-деловому. Глаза скользнули по мне оценивающе, отметив, вероятно, что я выгляжу чуть свежее, чем вчера.